News

Речь адвоката Генри Резника

Опубликовано: 25/06/2002

Содержание объяснений адвоката Г.М.Резника в кассационном заседании Военной коллегии Верховного Суда Российской Федерации 25.06.2002

Уважаемый суд!


Впервые в моей многолетней практике кассатора, вступающего в дело после вынесения приговора, я не написал собственной жалобы. Причина тому &#151 высокое качество кассационных жалоб моих товарищей по защите, отстаивавших невиновность Григория Пасько в суде первой инстанции. Только что вы могли в этом убедиться &#151 мои более молодые коллеги доказали: приговор противоречит закону и не основан на достоверных фактах. Ситуация для военного суда Тихоокеанского флота, однако, много хуже: постановленный им обвинительный приговор не выдерживает самой простой проверки &#151 здравым смыслом и элементарными нормами нравственности.


В теории доказательств существует понятие «адресат доказывания». Для сторон обвинения и защиты адресат доказывания &#151 суд. К нему обращены доводы прокурора и адвокатов, его стремятся убедить в своей правоте. А существует ли адресат доказывания для суда? Да, существует. И адресат этот огромен, ибо есть он &#151 все общество. Приговор должен быть таким, чтобы каждый рядовой гражданин, как говорится, средний человек &#151 представитель общества &#151 мог бы, ознакомившись с ним и сопоставив с материалами дела, сказать: приговор не беспочвенный, доказательства вины осужденного имелись. Конечно, наделенный здравым смыслом средний представитель общества понимает, что суд непосредственно воспринимал доказательства и исследовал их &#151 посему был вправе верить одним и отвергать другие, формировать окончательный вывод по своему внутреннему убеждению. Но при всех условиях доказательства не должны быть нелепыми, обвинение &#151 несообразным, а приговор &#151 непоследовательным, опровергающим сам себя в силу внутренних противоречий.


Я попытаюсь преобразоваться в этого среднего здравомыслящего человека, задать от его лица несколько вопросов и получить на них убеждающие адресата доказывания ответы.


Вопрос первый: почему обвинение, фигурирующее в приговоре, появилось буквально в последний момент судебного разбирательства и не было предъявлено изначально, на предварительном следствии? Ведь на протяжении почти четырех лет Пасько обвинялся в том, что свои записи, сделанные на заседании Военного совета флота 11 сентября, он вскоре, практически тут же, передал японским японцам. И это обвинение &#151 не только в собирании, но и в передаче государственных секретов &#151 приписывалось Пасько при полном отсутствии прямых и сколько-нибудь весомых косвенных доказательств того, что такая передача действительно имела место.


Доискиваться ответа на сам собой напрашивающийся вопрос долго не приходится &#151 достаточно сопоставить даты. Военный совет проходил 11 сентября. Сделанные на нем Пасько записи изъяты при обыске у него на квартире 20 ноября, в день возвращения журналиста из Японии. Вылетал он туда 13 ноября, никаких материалов о прошедших учениях флота при себе не имел &#151 все, что вывозил, было у него изъято таможенниками &#151 и спустя неделю возвратился во Владивосток. Предъявлять Пасько обвинение в хранении своих записей с целью передачи иностранцам при той очевидности, что он на протяжении более двух месяцев не предпринимал ни малейшей попытки эти записи передать &#151 даже вылетая к тому, кому они, по версии следствия, предназначались, не захватил &#151 дичайшая нелепость, полнейший абсурд.


Преследователи журналиста из органов госбезопасности прекрасно это осознавали. И в то же время совсем расставаться с текстом, в котором бдительное око стражей государственной тайны усмотрело секретную информацию, не хотелось. Вот и было решено включить обнаруженные записи в обвинительное заключение, как говорится, «до кучи», пристроить к другим девяти эпизодам шпионажа. Но, конечно, не в формуле «хранил свыше двух месяцев с целью передачи», а «в середине сентября 1997 года передал». Бездоказательность все же лучше, чем глупость. А вот суд риск подвергнуться осмеянию не остановил, и очевидный абсурд приобрел силу приговора.


Обратит средний здравомыслящий россиянин свое внимание и на такое обстоятельство. В обвинительном заключении в доказательство факта передачи Пасько японцу Окано злополучных записей все же приводится один довод &#151 после того как 11 сентября прошел разбор учений флота, японец интерес к ним сразу же утратил и в своих полностью контролируемых фээсбэшниками телефонных разговорах с Пасько все два месяца этой темы не касался.


Если не касался &#151 значит, сведения получил, рассудил в обвинительном заключении следователь Егоркин. Но в суде прокурор от обвинения в передаче отказывается. Но тогда по всем законам спора, тем более судебной полемики, чахленькое, слабенькое, практически нулевое косвенное обвинительное доказательство превращается в мощнейшее оправдательное, не уступающее в силе достоверному прямому. Если перестал интересоваться тем, чего не получил, значит, на самом деле и не хотел получить, а интерес был не актуальный, абстрактный; следовательно, и цель передачи записей, сделанных Пасько на разборе учений, в приговоре надуманна.


Факты говорят сами за себя, строить умозаключения и предаваться гаданиям абсолютно излишне &#151 Окано желание получить какие-либо сведения об учениях флота в разговорах с Пасько не ведет, а как только учения эти прошли, вовсе о них не вспоминает; и Пасько ничего ему не передает и не пытается передать.


В голову среднего здравомыслящего человека поневоле закрадывается сомнение: беспристрастен ли был суд, может быть, он действовал не на рассуд, а на осуд? Пасько осужден за государственную измену в форме шпионажа. Наш средний человек непременно поинтересуется: что понимается в уголовном законе под изменой, означает ли это слово то же самое, что и в обыденной жизни, или наделяется каким-то иным, специфическим значением. Обратится к научно-практическим комментариям к Уголовному кодексу, предпочтет, конечно, вот этот &#151 подготовленный в Верховном суде России, тем более что статьи о государственных преступлениях в нем, очевидно в силу особой важности, прокомментированы самим председателем Верховного суда Вячеславом Михайловичем Лебедевым. К удовлетворению своему убедится: значение слова «измена» в кодексе и в быту не расходится.


Кому-то можно изменить только в компании с кем-то, и сама измена &#151 всегда акт по меньшей мере недружественный по отношению к тому, кому изменяют &#151 хоть жене, хоть приятелю. Прочитает в комментарии, что государственная измена &#151 это преступление, всегда совершаемое в соучастии: российский гражданин в той или иной форме оказывает помощь представителям другого государства или иностранной организации в проведении враждебной деятельности против России. Враг вот он, известен &#151 подданный Японии Тадаши Окано. Это тот, кто склонил Пасько к шпионству, давал поручения собирать разнообразные сведения, постоянно получал их &#151 о флоте, предприятиях оборонки, о социально-политической ситуации в Дальневосточном регионе.


Почему не пойман и не осужден, а затем помилован президентом Путиным, как американец Поуп? Успел скрыться? Но ничего, если даже так: уголовное дело на него, конечно же, выделено, русский соучастник уже осужден, в Россию ему, японскому шпиону, путь отрезан, а коли сунется под какой-нибудь кличкой, тут же окажется на скамье подсудимых. Каково же будет изумление нашего среднего россиянина, когда он найдет в материалах дела сплошные реверансы в сторону Тадаши Окано и другого японского японца Такао Дзюна, также определенного на предварительном следствии во враги, &#151 тот даже побывал без всяких опасений за свою судьбу свидетелем и на следствии, и на первом судебном разбирательстве. И дальневосточный военный прокурор и председатель флотского суда рассыпаются в любезностях: явитесь на суд, дайте свои показания, вам бояться нечего, к вам никаких претензий нет, никто вас к уголовной ответственности, впрочем и к любой другой, привлекать не собирается.


Почитает наш средний представитель общества эти официальные бумаги, почешет затылок, подключит здравый смысл и найдет только одно логичное объяснение непоследовательности обвинительной конструкции: никакие на самом деле японские японцы не шпионы &#151 они агенты ФСБ и были внедрены в оперативную разработку для того, чтобы разоблачить опасного государственного преступника Григория Пасько, прикрытого журналистским удостоверением и офицерским званием, а затем, понятно, выведены из-под уголовной кары и продолжают свою важную агентурную миссию.


Следующий вопрос, которым задается отечественный здравомыслец: в чем секретность записей, сделанных Пасько на Военном совете, кем и как она определялась? Обнаружит: для определения секретности следствие и суд привлекали экспертов, причем проведено было целых три экспертизы. Почему три? А как иначе, когда одни эксперты признают секретность сведений, а другие ее отрицают? Но суд находит из этого сложного положения выход, и наш адресат первоначально проникается к нему уважением, читая на странице 9 приговора такой текст: «Сопоставив данные заключения, в части объема сведений, подлежащих отнесению к государственной тайне, суд признает выводы участвовавших в судебном заседании экспертов более мотивированными, а поэтому в данной части суд признает обоснованными именно их выводы и отвергает противоречащие им выводы полученных на предварительном следствии экспертных заключений».


Правда, здравый смысл и тут встрепенется: суд разобрался в том, что секретно, а что нет, обратившись за разъяснениями к сведущим в гостайнах лицам, а простой офицер Пасько, когда конспектировал выступления на разборе учений флота, возможностью посоветоваться со специалистами не располагал &#151 как он мог тогда отличить секреты от несекретов и, следовательно, как ему можно ставить в вину то, что часть записей подпадали под гостайну?


Нам, юристам, понятно, что здравомыслие среднего человека позволило ему нащупать грубейшее нарушение основы основ уголовной ответственности, именуемой объективным вменением. Но поскольку наш простолюдин не утомлен, как выразился бы Михаил Зощенко, высшим образованием, Тихоокеанский суд, несмотря на еще одно повисшее в воздухе недоумение, доверия в его глазах полностью не теряет. Все-таки, прежде чем осудить, не пошел на поводу у прежних экспертов, пригласил новых &#151 и вот они, действительно большие доки, классные специалисты по гостайнам, смогли убедить суд в своей правоте. Доверие окончательно исчезает и уступает место возмущению неправосудием чуть позже &#151 по мере дальнейшего чтения приговора. Оказывается, эксперты, на чьих заключениях покоится осуждение Пасько, &#151 вовсе не знатоки, они невежды и халтурщики.


Суд отвергает все их остальные выводы, кроме того &#151 единственного. И ведь как развенчивает, как припечатывает! «Ссылка на пункт 9 Перечня сведений, отнесенных к государственной тайне, является юридически некорректной»; «:давая оценку выводам экспертов об основаниях, по которым эти сведения отнесены к государственной тайне, суд находит эти выводы необоснованными»; «:при этом эксперты безосновательно не отнесли к той же категории сведения:»; «:судебным следствием, в том числе и допросом экспертов, установлена необъективность вывода:». А вот куда как хлестко: «Сделанный в заключении вывод экспертов, по убеждению суда, противоречит закрепленным в статье 6 закона «О государственной тайне» принципам законности, обоснованности и своевременности засекречивания сведений и их носителей». И еще хлеще: «Суд находит, что эти заключения основаны на поверхностном исследовании предмета экспертизы, ошибочном толковании и применении правовых норм». А здесь для экспертов просто позор: «Нельзя признать обоснованными, по убеждению суда, и выводы экспертов: о координатах этого объекта.


Согласно определениям, содержащимся в Военно-энциклопедическом словаре 1983 года и в Военно-морском словаре 1990 года, координаты &#151 это совокупность линейных и угловых величин, определяющих положение точки (объекта) на любой поверхности и в пространстве». Итак, приговор основан на мнении тех субъектов, кто делает юридически некорректные ссылки, формулирует необъективные выводы, поверхностно исследует предмет экспертизы, чьи суждения противоречат основным началам закона «О государственной тайне»; кому даже неизвестно, что такое координаты, и кого поэтому приходится тыкать носом в общедоступные словари.


Думаю, слово, каким оценит эту скандальную ситуацию средний человек, не разойдется с термином уголовно-процессуального закона &#151 некомпетентность. Но основывать приговор на мнении некомпетентных людей безнравственно. Когда же здравомыслящий представитель общества ознакомится с самими записями и сопоставит их с экспертным заключением, он поймает себя на том, что тихо сходит с ума. Ибо он никак не сможет уразуметь, чем отличаются значения конспективного текста «98ДВР, 28 бр., — 43он» и его продолжения «Гр. 19, 117 гоп». Между тем эксперты определили, что первый секретов не несет, а второй, оказывается, раскрывает действительные наименования особо важных и режимных соединений и частей, составляющие государственную тайну. Но узнать, чье тайное действительное наименование раскрыто, можно только тогда, когда тут же приводится другое наименование&#151прикрытие &#151 либо когда оно известно тебе заранее.


В конспекте Пасько такие условные наименования отсутствуют, поэтому признанные секретными записи для лиц, не участвовавших в учениях, абсолютно неинформативны, или, иначе говоря, сведениями не являются. Не сможет согласиться наш средний человек и с выводами экспертов, принятыми судом, о том, что в своем конспекте Пасько раскрыл сведения о деятельности частей радиоэлектронной борьбы в ходе учений. Не сможет &#151 потому что знает различия между понятиями «раскрыть» и «назвать». Возможно, в ходе учений опробовались какие-то ноу-хау &#151 последние разработки отечественной науки и техники, &#151 только из конспекта это не видно. А эксперты и суд вместе с ними предлагают считать раскрытием гостайны записи о том, что в ходе учений шли переговоры по связи, отрабатывалось противодействие техническим средствам разведки противника, проводились ракетные стрельбы, осуществлялась высадка десанта.


Что и говорить: ценнейшая информация, которую, как посчитал суд, шпион Пасько собирался передать врагам &#151 японским журналистам?! Можно было бы посмеяться над специалистами по гостайне, если бы на основе их диких заключений люди не отправлялись за решетку. Конечный вывод нашего среднего человека будет абсолютно определенным: обвинительный приговор Григорию Пасько абсурден и безнравствен.


Уважаемый суд! Я убежден, что виртуальное появление в нынешнем судебном заседании типичного представителя общества не останется только ораторским приемом. Дело Григория Пасько прогремело на весь мир, стало знаковым. Судебная драма офицера-журналиста пометила собой нынешний этап развития страны и сказала об отношениях общества и государства, человека и власти ярче и убедительнее, чем официальная трескотня о защите прав и интересов личности, клятвы верности руководителей судебной системы и силовых ведомств праву и справедливости. Верю, не столь далек тот срок, когда дело Григория Пасько во всем своем объеме станет доступным для каждого, кто пожелает с ним ознакомиться.


И здравый смысл, помноженный на врожденное чувство справедливости, вынесет свои приговоры: оправдательный &#151 военному журналисту и обвинительный &#151 военному суду за осуждение невиновного. Я не выполнил бы свой профессиональный долг, если бы не попытался указать на причину, по которой суд изменил своему предназначению и сыграл-таки вместе с обвинением, как в фильме Абуладзе, «польку-бабочку».


Вывод мой будет на первый взгляд парадоксален: осуждая человека при отсутствии доказательств его вины, Тихоокеанский флотский суд черпал уверенность в правоте своей несправедливости в одной из важнейших норм действующего закона. Через 5 дней, 1 июля, вступит в силу новый Уголовно-процессуальный кодекс. Правила оценки доказательств в нем подвергнутся изменению: если ныне закон предписывает оценивать доказательства, руководствуясь законом и социалистическим правосознанием, то согласно новому кодексу при оценке доказательств надлежит руководствоваться законом и совестью.


Здравомыслящие люди, в том числе и ученые-юристы, &#151 попадаются и среди нас такие &#151 недоумевали: какое отношение могут иметь идеологические убеждения &#151 «социалистический» &#151 «буржуазный», «прогрессивный» &#151 «реакционный» &#151 к установлению фактов: убил — не убил, украл — не украл, изменил — не изменил? Наивные. Социалистическое правосознание &#151 синоним политической целесообразности. А политика тоталитарного государства состояла в том, чтобы не допускать оправданий в судах: население должно доверять органам и знать, что зря у нас не сажают. Тоталитаризм ушел пока только из Конституции, федерального законодательства да внешней политики, но, как Дракон в сказке Шварца, остался в мышлении и действиях представителей власти и душах людей. «Россия &#151 не Запад, &#151 сказал в своем докладе генеральный прокурор России Устинов. &#151 И отношения «государство и конкретный человек», «власть и гражданин» еще долго будут строиться у нас по традиционным отечественным меркам». Не знаю, как долго. Если сильно долго, стране надеяться не на что, но в оценке нынешнего момента Устинов очень даже точен.


Совести предстоит изгнать социалистическое правосознание из правосудия. И, читая приговор, я чуть ли не физически ощущаю их борьбу. Такое впечатление, что обвинительный эпизод в самый последний момент вписан в приговор, который должен был быть целиком оправдательным. Должен был, но не стал. Заговорило социалистическое правосознание и заглушило голос совести. Приговор вынесен по «традиционным отечественным» &#151 читай: тоталитарным &#151 меркам; хватит с ФСБ оправдательного приговора по делу капитана Никитина, «честь мундира» органов госбезопасности и прокуратуры &#151 ценность более высокая, чем доброе имя еще одного невиновного капитана Григория Пасько. Да и не такая уж он случайная жертва. Странно, что раньше за что-нибудь не осудили. Пасько &#151 человек от природы способный, всегда прекрасно учился, только почему-то по предметам «научный коммунизм» и «партийно-воспитательная работа» с трудом получал оценки «удовлетворительно». С органами госбезопасности конфликтовал &#151 сотрудничать с ними, то есть стучать на своих товарищей, отказался. Против цензуры в военной печати восставал, тыкал начальников носом в Конституцию и Закон о средствах массовой информации. Догнала-таки коммуно-советская власть капитана Григория Пасько и расправилась с ним через социалистическое правосознание судей. Отмену неправосудного приговора и реабилитацию невиновного человека должны вам продиктовать не только глубокие профессиональные познания и жизненный опыт, но также офицерская честь и совесть.