Сигнальщики

d3b950e143524a45d00b8ad0a947087a.jpeg

В октябре 1986 года Кейси Рууд боялся смерти. Его собирались убить. Нет, он не задолжал гангстерам и не спутался с русской разведкой. Всё было гораздо проще: Кейси во всеуслышанье заявил об угрозе всему живому, которая исходила от ядерного комплекса в Хэнфорде. Смерти человека, рассказ которого в результате все-таки остановил наработку американского плутония, хотели боссы крупнейших атомных корпораций. Почему Кейси не промолчал? Почему не промолчал оператор реакторного цеха Сергей Харитонов, хотя знал, что руководство Ленинградской атомной станции будет мстить ему за слова о творящемся на ЛАЭС беспределе? Чего добились эти люди, и что движет работниками сотен и тысяч предприятий по всему миру, когда они забывают о личных, семейных, корпоративных интересах, и бьют в набат, спасая здоровье и жизни тысяч и миллионов людей.


“Как же их всё-таки называть?” &#151 спорил я со своим коллегой-журналистом, прогуливаясь по берегу озера Тургояк. Именно там, вблизи города Миасс Челябинской области, в середине июня состоялась конференция “Экология и права человека”, на которую съехались экологи и правозащитники не только всей России, но и Украины, Азербайджана, Белоруссии, Великобритании и США. На конференции говорили о людях, разоблачающих на своих предприятиях должностные злоупотребления, нарушения техники безопасности, зачастую &#151 экологические преступления. Видя, что администрация завода закрывает глаза на явное беззаконие, такой работник “поднимает шум”, призывает на помощь журналистов и активистов экологических организаций, в общем, “выносит сор из избы”.


“Проект за Ответственность Правительства” &#151 это своеобразный профсоюз сигнальщиков США. Каждый год к ним обращаются сотни служащих, которым стало известно о нарушениях на их предприятиях. Кроме того, организация участвовала в разработке и внедрении федерального “Закона о Защите Сигнальщиков”, действие которого распространяется на всех федеральных служащих Америки. Закон, появившийся в 1978 году, впоследствии дополнялся в 1984 и 1989 годах. “Проект за Ответственность Правительства” разработал также принятые в 1992 году “Закон о защите ядерных сигнальщиков” и инструкции по защите сигнальщиков Департамента энергетики. Последнее достижение организации &#151 ряд статей о сигнальщиках, вошедших в билль о Корпоративной Реформе. Билль был подписан президентом Бушем в начале августа нынешнего года в самый разгар всё ещё не затихающего корпоративного кризиса.

–>
По-английски такие люди называются whistleblower. На русском языке подобная деятельность пока никак не обозначена, даже термина устоявшегося нет. Я предложил близкий, но неформальный перевод &#151 “свистун”, тем более что в самом слове whistleblower уже заключена ирония. Как и у нас сейчас, в Англии и США к таким работникам традиционно относились подозрительно, а то и вовсе враждебно. “Свистун &#151 значит лгун. Не пойдёт”, &#151 заявил мой коллега. &#151 “Лучше называть их возмутителями спокойствия, обнаружителями ошибок или сигнальщиками”. “Здорово”, &#151 ответил я. &#151 “Возмутитель спокойствия” &#151 эпитет из историй о Ходже Насреддине, это багдадский вор. “Обнаружитель ошибок” &#151 это вообще не кто, а что. Так бы прибор мог называться, а не человек. “Сигнальщик” &#151 это что-то морское, матрос, который флажками размахивает. Но может быть, это слово и приживется… В конце концов, и от сигнальщика на море, и от работника, скажем, ядерного хранилища, который не согласен молчать о нарушениях техники безопасности, зависят жизни многих людей”.




Профсоюз сигнальщиков

Как видите, в русском языке термин “сигнальщик” появился совсем недавно. А вот в США он уже успел войти даже в федеральные законы. Об этом мне рассказал Том Карпентер из организации “Проект за Ответственность Правительства”. Эта организация, возглавляемая протестантским священником-идеалистом Луисом Кларком, появилась в июне 1977 года. Ее целью была поддержка, как они выражались тогда, “этичных служащих”, то есть тех же сигнальщиков.


В конце семидесятых годов в США разгорелся скандал из-за того, что были опубликованы документы Пентагона, сообщавшие о злоупотреблениях американского правительства во время войны во Вьетнаме. Тогда будущие основатели “Проекта за Ответственность Правительства” провели конференцию, на которую пригласили, в первую очередь, тех, кто обнаружил эти злоупотребления и приложил усилия к тому, чтобы документы стали достоянием гласности. Многие из участников конференции 1977 года были “этичными служащими” из органов государственной безопасности. Итогом конференции стало решение о необходимости организации, которая поддерживала бы людей, готовых рисковать своей работой и карьерой, чтобы проинформировать сограждан об угрозе их здоровью и безопасности.

922f76aa8164569a195515e5501adf16.jpeg


“Во всех этих законах главное &#151 широкое определение сигнальщика, &#151 рассказывает мне Том Карпентер. &#151 Это работник, разоблачающий нарушения законов и правил на своем предприятии. Закон должен защищать его, независимо от того, кому он об этих нарушениях сообщил &#151 собственной ли администрации, представителю исполнительной власти, журналисту или активисту-общественнику”. Кроме того, в законах, разработанных организацией Луиса Кларка, прописаны механизмы восстановления сигнальщика на работе в случае незаконного увольнения. Немаловажно и то, что законы требуют, чтобы в то время, пока сигнальщик судится с невзлюбившим его работодателем, суд выплачивал отважному работнику значительное денежное пособие. Между прочим, если администрация предприятия пытается мстить сигнальщику, то в суде ему будет достаточно только доказать наличие враждебности со стороны администрации. Если суд признает это обстоятельство, работнику уже не нужно будет доказывать необоснованность выговоров и взысканий. Если даже работодатели заявят, что они, например, уволили смутьяна за опоздания, а не за его общественную деятельность, суд все равно займет его сторону.




Цена молчания: взрыв на Пайпер Алфа

С рассказом о практике защиты сигнальщиков выступали в Миассе и представители британской организации “Общественное внимание” (Public Concern at Work). Появление этой организации в 1993 году было ответом на серию крупных катастроф и несчастных случаев, произошедших в конце 80-х – начале 90-х годов. Одним из таких инцидентов стал пожар на нефтяной вышке Пайпер Алфа в Северном море, случившийся в 1988 году. Сильнейший пожар, сопровождавшийся взрывом газа, унес жизни 167 нефтяников. Работа шести соседних нефтяных вышек была остановлена сразу после трагедии. Расследуя инцидент, официальная комиссия пришла к выводу, что возгорание можно было предупредить. Работники замечали нарушения техники безопасности, но молчали, опасаясь репрессий со стороны начальства. Именно молчание привело к гибели людей. Молчание ягнят.


В 1999 году благодаря деятельности Public Concern at Work и других общественных организаций Великобритании вступил в силу “Закон о раскрытии общественно важной информации”. Этот закон поощряет граждан сообщать о нарушениях на их рабочем месте и предусматривает защиту этих людей от увольнения и издевательств со стороны начальства. В настоящем виде закон касается практически всех рабочих и служащих, кроме работников спецслужб, военных и полицейских.




Что это за люди?

Идти против начальства сложно всегда и в любой стране. “Часто сигнальщики &#151 это нервные, уставшие люди. Я отношусь к ним с большой симпатией, и всё же бывает, что мне очень трудно с ними работать, &#151 говорит советница Public Concern Кирстен Тротт. &#151 Но те два сигнальщика, которых я встретила здесь, на конференции в Миассе, Кейси Рууд и Сергей Харитонов, наоборот, поразили меня своей внутренней силой и удивительной умиротворенностью”.


Действительно, Кейси Рууд из американского Хэнфорда и Сергей Харитонов из Соснового Бора &#151 необычные люди. Оба ядерные сигнальщики, они каждое утро перед началом конференции выходили на берег озера и выполняли упражнения китайской гимнастики цигун. Упражнения, цель которых не в том, чтобы развить силу, а в том, чтобы почувствовать себя частью окружающей природы, частью наступающего дня. Упражнения, развивающие дух.

79a4fa852a87f803ce8d9acffd01af6c.jpeg


На конференции Кейси и Сергей познакомились случайно и с удивлением узнали о том, что их биографии и всё, что происходило с каждым из них на пути сигнальщика, сходно. Не менее удивительным оказалось то, что оба они увлечены Востоком, читают брошюры Мантэк Чиа, пьют зеленый чай, мыслят в представлениях китайской философии. “Когда я встретил Сергея, я почувствовал, что нами движет одна и та же энергия. И хотя как сигнальщики мы оба ведем тяжелую борьбу, я уверен, что наша настоящая сила в том, что мы выражаем вселенскую любовь. И это тоже заслуга цигун”, &#151 говорит Кейси. Со своей стороны, Сергей признается: “Я в Кейси увидел настоящего соратника по духу, для которого понятие долга выше, чем внешнее интересы”.




Место работы &#151 сверхсекретный объект

Внешне Кейси чем-то напоминает американского актера Мела Гибсона, наверное, из-за вьющихся волос до плеч и пронзительного взгляда. Но временами, когда он улыбается, вид у него очень простой, даже простецкий. Кейси рассказывает о себе спокойно, словно уже не воспринимая всерьёз пережитые когда-то неурядицы. В том мире, в котором он живет, утренняя пробежка, медитация цигун, самосовершенствование и простое общение с друзьями намного важнее бюрократических и корпоративных склок. Кейси неторопливо излагает мне свою биографию, а рядом стоит Сергей Харитонов &#151 бодрый человек невысокого роста со взглядом Будды (правда, часто он прищуривает глаза и тогда становится похож на деревенского шутника-балагура). Сергей время от времени перебивает Кейси, чтобы рассказать о том, как с ним происходило примерно то же самое, только не где-нибудь в Хэнфорде, а у нас, на Ленинградской АЭС.


“Я начал работать в ядерной промышленности в 1974 году и сперва занимался сваркой насосов для коммерческих атомных электростанций, &#151 начинает Кейси. &#151 В 1979 году я стал инженером безопасности. Тогда в мои обязанности входила оценка проектов и самого процесса строительства частных атомных станций на западном берегу США. Мое экспертное заключение высоко ценилось. Так, например, на АЭС Сан Онофре я обнаружил серьезные дефекты сварки в бассейнах для отработанного топлива, и за это моя зарплата была повышена в два раза. Именно на этом рабочем месте я научился инспектировать и оценивать безопасность производства.

92dc356816119f32f3fcc9f5d439f8d6.jpeg


Однако такая работа очень изматывала, и главное, моей семье все время приходилось переезжать с места на место. Поэтому в 1985 году мы остановились, наконец, в ядерном центре Хэнфорд на востоке штата Вашингтон. Именно в Хэнфорде производилась большая часть плутония для американских ядерных боеголовок. Тут моя должность называлась уже “инспектор качества, безопасности и экологии”. Я оценивал состояние отдельных заводов и устранял неполадки. Сразу же, в течение первой недели работы в Хэнфорде, я обнаружил, что на ряд серьезных проблем там принято закрывать глаза.


При этом всюду царила подозрительность. Когда я впервые оказался в Хэнфорде, меня обучили, как работать в этом “сверхсекретном” центре. Главной их задачей, казалось, была защита информации от русских, норовящих её заполучить. Нас предупредили, что в районе Хэнфорда русские прослушивают по меньшей мере каждый четвертый телефонный звонок. Нам ясно дали понять, что самое главное &#151 не дать никому узнать, что же всё-таки происходит в ядерном центре. Держите в секрете всё, говорили нам, иначе станете объектом для русских шпионов. Нас дрессировали, чтобы мы боялись России”.


При слове “подозрительность” Сергей кивает головой и, когда Кейси договаривает, сам рассказывает о том, как начал работать в ядерной промышленности &#151 на Ленинградской АЭС. “Я родился под Выборгом, недалеко от границы с Финляндией, и был знаком с европейским образом жизни &#151 мы смотрели западные фильмы, слушали западную музыку. Дружили с финнами. Когда в 1973 году попал на ЛАЭС и начал после полугодового обучения работать в реакторном цехе, я поразился шпиономании, которая там царила, и дремучести… Я был тогда оператором водного хозяйства. На ЛАЭС работали люди из почтовых ящиков, до этого трудившиеся над оружием массового поражения. Меня поразил менталитет жителя закрытого города: подозрительность, доносительство. Не приоритет законов и правил, а выполнение воли хозяина. Понятно, это сказывалось на работе. Правила не соблюдались. Любой брак в работе рассматривался как диверсия. Один раз я принял смену, и вдруг отказал главный циркуляционный насос. Сработала аварийная защита реактора. Меня попытались обвинить в диверсии. Но я точно исполнял правила. Оказалось, что инженеры блочного щита управления реактором вовремя не обратили внимания на сигналы о неисправности”.


Сергей смотрит куда-то вверх и, помолчав, продолжает:


“Никогда не забуду свой первый день на ЛАЭС. Иду в дирекцию станции и вдруг вижу следующую картину: несколько мужиков тащат здоровенный сейф по ступенькам. Просят помочь. Я взглянул &#151 это огромный железный шкаф. Просто опасно такой тащить &#151 можно переломать себе руки-ноги. Отказываюсь помочь, советую и им сейф этот бросить, ведь для такой работы нужны грузчики со специальными приспособлениями. И тут один из этих взмыленных вспотевших людей отходит от сейфа, &#151 среднего роста, бодрый, в зеленой спецовке, &#151 приближается ко мне и говорит: “Я тебя запомню. Ты ещё ко мне придешь”. Потом я узнал, что это был Эрик Николаевич Поздышев, замначцеха по оперативной работе. В 1986 он был назначен директором Чернобыльской АЭС, когда я был там ликвидатором. Этот случай я всегда помнил во время своих споров с администрацией ЛАЭС. Ведь “плоское катать, круглое тащить” &#151 философия станции”.


Сергей вскользь упомянул о Чернобыле, а я сразу вспоминаю его почетную грамоту за работу при ликвидации аварии. Я как-то видел ее, и подписана она была как раз тем самым Поздышевым. Сергей на секунду задумывается и добавляет:


“Часто персонал заставляли покидать рабочие места для выполнения работ, не связанных с эксплуатацией оборудования. Например, мы убирали мусор за строителями и монтажниками. Как-то мне попытались поручить дезактивацию радиоактивно загрязненного помещения в реакторном цеху. Для этого нужно было носить ведро с концентрированной кислотой по крутым ступенькам. Но я хорошо помнил, чему нас учили на курсах перед поступлением на ЛАЭС, и отказался. Говорю им: должна быть система разводки, подачи &#151 трубопроводы, вентиля, подающие растворы. Оказалось, их просто не было. Не было и средств защиты: очков, противогазов, перчаток резиновых… Впрочем, в более уступчивых работниках ЛАЭС никогда не испытывала недостатка”.




Как Сергей и Кейси стали сигнальщиками

Снова в разговор вступает Кейси и продолжает свой рассказ:


“В 1985 году в Хэнфорде производилось больше плутония, чем когда-либо до этого. В окончание холодной войны тогда ещё никто не верил. Администрация даже и не думала что-то менять в технологическом процессе. В результате люди вынуждены были работать в очень опасных условиях. Неудачно разработанные фильтры часто забивались, и их приходилось прочищать вручную. Если человек ранил руку и плутоний попадал в порез, его срочно госпитализировали, а дело считалось закрытым. Да и сами здания прямо на глазах разваливались от ветхости.


В октябре 1986 года я “просигналил” о нарушениях, в ситуацию вмешался конгресс, и плутониевые предприятия Хэнфорда были остановлены. Они так и не возобновили работу, поскольку не отвечают экологическим требованиям. Перед выступлением в конгрессе мне пришлось внезапно улететь из Хэнфорда в Вашингтон, так как не было никакой уверенности, что меня не убьют до того, как я успею представить свой доклад конгрессу. Помогли мне тогда журналисты “Сиэттл-Таймс”, опубликовавшие материал обо мне как раз в тот день, когда я выступил перед конгрессом. А администрация ядерного центра устроила пресс-конференцию, на которой заявила, что я вовсе не требовал закрытия плутониевых производств. Естественно, общественности сразу стало ясно, что они &#151 обыкновенные лгуны. Я сообщил конгрессу, что плутониевое производство Хэнфорда уже успело радиационно заразить более трех миллиардов тонн почвы и подземных вод. Всех этих отходов хватило бы, чтобы заполнить бассейн размером с футбольное поле глубиной более 25 миль.


Но на этом мой конфликт с Хэнфордом не закончился. В феврале 1988 года я был уволен из атомной компании Вестингхауз, под управлением которой находился этот ядерный центр. Тогда я подал жалобу в департамент по защите труда, и это дело до сих пор рассматривается судом. Я дважды свидетельствовал перед конгрессом о необходимости остановить производство плутония и организовать независимый надзор над министерством энергетики”.


Сергей начал историю своего первого крупного конфликта на станции также с описания нелегких условий работы:


“На атомной станции часто подводила техника, и многие операции приходилось делать руками. Большие задвижки контура реактора нужно было оттягивать вручную, потому что автоматическое управление не работало. Много усилий затрачивалось на дезактивацию оборудования &#151 лопаты и щетки вместо спецтехники. Работать приходилось в помещениях с повышенным облучением и температурой. Это очень опасно, можно было получить паровой ожог, травму. И когда такие вещи происходили, всё тщательно скрывалось. Мои доклады внутри станции, в которых я критиковал руководство, по правилам должны были предварительно прочитываться секретарем партийной организации цеха. Но даже этот секретарь каждый раз был вынужден соглашаться с моими выводами. Однако возможности сигнализировать в реакторном цеху были ограничены. Мы считались почтовым ящиком”.


В 1983 году мелкие конфликты внутри станции вылились в крупный трудовой спор, который вышел за пределы ЛАЭС. Сергей и его товарищи обратились в газету “Правда”, в ЦК профсоюзов, к руководителям министерства. Речь шла о безопасной эксплуатации главного оборудования. Руководству грозила потеря красного знамени, и они предпринимали всё, чтобы заглушить этот конфликт. К Сергею приходили домой с уговорами, угрозами и требовали отозвать свое письменное заявление. “Наши обращения были очень необычны для таких закрытых предприятий, как ЛАЭС. На всех этих производствах была такая атмосфера, что люди боялись сообщать о нарушениях, даже в собственное министерство”, &#151 объясняет Сергей.


Наконец Сергей добился того, что на ЛАЭС приехала целая группа инспекторов и выявила нарушения правил работ в цехе. Нарушения устранили, но администрация попыталась уволить Сергея. В конце концов, его перевели из реакторного цеха на работу по совершенно другой специальности в хранилище отработанного ядерного топлива (ХОЯТ). Более того, приказом директора якобы по производственной необходимости Сергей на месяц был переведен в слесари, и его посылали в самые опасные радиоактивно загрязненные места. Его просто пытались “сжечь”.




Конфликт за конфликтом

“Я понял, что стану сигнальщиком, после “Чэлленджера” &#151 рассказывает Кейси. &#151 Когда я увидел взрыв космического шаттла, я понял, что больше всего на свете не хотел бы оказаться на месте того человека, который предвидел, что что-то подобное может случиться, но не сделал ничего, чтобы предотвратить катастрофу. Сознание того, что мои усилия могут спасти несколько человеческих жизней, постоянно давало мне храбрость двигаться вперед”.


Для Сергея таким же потрясением стала Чернобыльская катастрофа. “Она произошла из-за того, что вовремя не нашелся сигнальщик, и не сообщил обществу о грубейших нарушениях правил безопасности на ЧАЭС, &#151 уверен он. &#151 Я &#151 ликвидатор. И знаю, о чем говорю. Знаю, чего стоили сотням тысяч, миллионам людей эти нарушения. До сих пор меня мучает “чернобыльский кашель”, от опухания ног я спасся чудом с помощью традиционных китайских средств”.


Раз встав на этот путь сигнальщика, ни Сергей, ни Кейси уже не знали спокойной жизни. Вот что рассказал мне Кейси о своей дальнейшей судьбе на ядерном поприще:


“В 1988-90 годах я выступал как частный консультант по экологической безопасности. В мае 1990 года начал работать в Саванна Ривер. Это второй по величине производитель плутония в США. Как и Хэнфорд, этот комплекс также находился под управлением компании Вестингхауз. Я разрабатывал и проводил в Саванна Ривер экологические программы. В январе 1991 года, после того как я случайно наткнулся на главного юрисконсульта Вестингхауза, который тоже переехал в Саванна Ривер из Хэнфорда, дюжие охранники немедленно выдворили меня за территорию комплекса. Я как раз купил дом и прожил в нем меньше двух недель, когда мне и моей семье пришлось вернуться в штат Вашингтон. Я подал в суд на Вестингхауз за косвенное увольнение и оскорбление, и компания пошла на мировую. К сожалению, тогда я не смог не принять мирового соглашения с Вестингхаузом. Это единственное, что до сих пор меня печалит. Если бы эта история повторилась сегодня, я ни за что не пошел бы на мировую, а предпочел бы, чтоб инцидент был подробно рассмотрен в суде, независимо от результата такого процесса.


В мае 1991 года я начал работать в экологическом департаменте штата Вашингтон и проводил надзор за очисткой территории Хэнфорда. Вообще-то моей обязанностью было анализировать бюджет мероприятия, хотя прежде я и не имел подобного опыта. Это было сделано по договоренности чиновников штата и компании Вестингхауз. За полгода я дослужился до должности инспектора, но, когда программа перешла в руки к коррумпированному менеджеру, меня сразу же понизили в должности до клерка по сбору данных.


По счастливой случайности секретарь департамента энергетики О’Лири прочла тогда книгу “Атомная жатва”, посвященную моей битве с Хэнфордом с моей биографией сигнальщика. В апреле 1994 года она пригласила меня работать в департамент. Я отвечал за экологическое состояние хэнфордских цистерн с радиоактивными отходами. В частности, я обнаружил, что более семидесяти цистерн протекали, угрожая реке Колумбия. Другой сигнальщик, высококвалифицированный ядерный физик Джон Бродёр, обратился ко мне с планом реабилитации хэнфордских почв. При помощи О’Лири мы провели расследование и узнали, что радиоактивные отходы уже достигли подземных вод. Мы обнародовали эту информацию, но, к сожалению, полностью осуществить программу нам не пришлось. Реабилитацию поручили тем же ученым, которые несут ответственность за загрязнение этой местности. Тем не менее, за три года работы нам удалось сохранить более 300 миллионов долларов, принадлежащих налогоплательщикам. И всё это несмотря на то, что все боссы департамента энергетики, стоявшие между мной и секретарем департамента, меня просто ненавидели. А некоторые из них вообще были теми же людьми, что работали в Вестингхаузе, когда я заявил о нарушениях в этой компании. Только теперь они работали на федеральное правительство. К сожалению, когда в апреле 1997 года секретарь О’Лири оставила свой пост, меня перевели обратно в экологический департамент.


Судьба Сергея также складывалась совсем не просто. “Когда в 1983 году меня вынудили работать в ХОЯТ, я увидел там не меньшие нарушения. Я понял &#151 нет разницы, где человек работает. Там на мне лежала ещё большая ответственность. Я понял, что надо обращаться в инспекции за пределами атомной станции. В 1986 году к нам привозили ОЯТ в вагонах из Чернобыля. Я начал обращаться в санитарные инспекции Соснового Бора, в исполком города. Но реакции не было &#151 администрация станции договаривалась с ними.


Внутренние инспекции на ЛАЭС, даже если видели нарушения и фиксировали их, мер по исправлению ситуации не принимали. Сами инспектора жаловались мне &#151 их влияние на администрацию было очень ограниченным, они, по сути, вообще не могли на нее влиять. С внешними инспекциями администрация также умела договариваться. Но я все же заставлял некоторых инспекторов принимать какие-то меры. В 1995 году после моего обращения в госинспекцию по труду из-за нарушений была остановлена работа хранилища ядерного топлива и опечатано оборудование”.


В том же году Сергей опубликовал статью в местной газете о нарушениях на ЛАЭС. Сергей написал о плохой физической защите атомной станции. Это вызвало истерику у командиров охраняющей ее воинской части. В 1996 году Сергей указал на течи в хранилище ОЯТ. В 1997 для устранения этих дефектов на ЛАЭС приехали финские специалисты.


Сергея Харитонова так и не смогли уволить с ЛАЭС под предлогом нарушения правил. Но администрацию категорически не устраивало, что он “выносит сор из избы”, рассказывает общественности и журналистам об опасностях ядерного комплекса. Поэтому руководство ЛАЭС решило попросту не пускать Сергея внутрь станции. С ноября 1997 по июль 2000 года он приходил на ЛАЭС к восьми утра, заходил в раздевалку, но дальше его не пускали. Думали оскорбить, сыграть на его самолюбии. Но Сергей повел себя как истинный буддист. Он просто сидел в раздевалке до окончания рабочего дня. Читал книги по философии, по восточным учениям. В 2000 году Сергея все-таки уволили со станции, нарушив тем самым российские законы. Претензии Сергея к ЛАЭС до сих пор рассматриваются в суде.




Семья сигнальщика

И Кейси, и Сергей &#151 люди семейные. Вот что рассказал мне Кейси о своей семье: “Мои дети очень медленно перенимают мой образ жизни, в том числе и цигун. У меня семеро детей: Джейсон, Келли, Блейз, Иван, Саманта, Шэннон и Донна. Есть и внучка Жасмин, которой три года. Мои восточные увлечения разделяет больше всего старшая дочь, Келли. Мою жену зовут Лаура, и мы вместе уже десять лет. До этого я двадцать лет прожил с матерью моих старших пятерых детей, Сьюзан. Оказалось, что когда муж сигнальщик, это не слишком-то хорошо для семьи. Я не скажу, что именно это разрушило наш брак, но это сильно осложняло нам жизнь. Сьюзан просто не готова была жить с сигнальщиком, и это была не её, а моя ошибка, поскольку я сам выбирал свой путь. Дети очень важны для меня. Порою мне хочется что-то изменить в них, но я понимаю, что это невозможно. Изменить можно только себя, и если какие-то мои черты впечатлят их, дети и внуки переймут эти черты”.

f53787d10e4a93a867502d32c1e0eb2f.jpeg


Сергей добавляет: “Для меня тоже очень важны близкие люди. Я пытался передать всё, что связано с Востоком, моей дочери Василисе. Но, к сожалению, всё это отложилось у нее не на таком уровне, чтобы она могла применять это в жизни. Пока она ещё не готова. Своей жене Валентине, которая до сих пор работает на ЛАЭС, я, конечно, принес большие страдания. Против неё даже устраивали провокации, как против жены сигнальщика. Её гордость за меня перемежается с личными переживаниями и опасениями… Я стараюсь больше времени проводить со своей внучкой Анастасией, которой два года. И буду пытаться передать ей дух восточных учений”.




Чего достигли Сергей и Кейси

На сегодняшний день результаты деятельности Кейси и Сергея не одинаковы. Кейси считает своим главным достижением то, что конгресс благодаря его сигналу пошел на следующие три очень важных изменения. Во-первых, конгрессмены учредили независимый надзор над Хэнфордом. Во-вторых, они приняли законы по защите сигнальщиков и наложили штрафы на компании, которые их притесняют и дискриминируют. И наконец, конгресс помог остановить наработку плутония в Хэнфорде. Как надеется Кейси, навсегда.


“Но в принципе я верю, что нам не обязательно нужны новые законы, для того чтобы жить в нормальном обществе. Больше мы страдаем от отсутствия их реализации. В любом случае, &#151 признается Кейси, &#151 я не стыжусь неудач… Постепенно мне пришлось разочароваться в атомной энергетике. Особенно меня печалит то, что величайшие умы человечества тратили свое время на изобретение ядерного оружия, предназначенного для убийства себе подобных, для убийства всего человечества. Как говорит мой друг Сергей, безнравственно включать лампочку, зная, что есть люди, которые заплатили своим здоровьем за то электричество, которое в ней используется.


31 декабря 1999 года, почувствовав, что все мои усилия ни к чему не приводят, я уволился. С тех пор живу в своем домике в горах и работаю плотником, строю дома среди деревьев. Временами я подумываю о том, чтобы вернуться к прежней работе… В эту поездку на конференцию в Миасс меня пригласили старые друзья из “Проекта за Ответственность правительства”, к которым я обратился в 1987 году, в самом начале конфликта с Хэнфордом”.

“К сожалению, в России всё сложнее, &#151 говорит Сергей. &#151 Нет законов, защищающих сигнальщиков. У Кейси богатая биография, но в России всё страшнее &#151 беспощадней, более жестоко, любой шаг влево-вправо может исковеркать жизнь. Нет механизмов защиты. Надеюсь, что моя попытка поможет создать такие механизмы. По крайней мере, я рад, что впервые о ЛАЭС стали говорить не как о надежном предприятии с мудрым руководством. Люди и в Сосновом Бору и в Петербурге, стали понимать, что станция устарела, оборудование ее изношено, регламенты и правила не выполняются, ЧП скрываются. Правильность этого, увы, подтвердил целый ряд аварий”. В начале октября 2002 года Сергей, работающий сейчас в Экологическом правозащитном центре “Беллона” в Санкт-Петербурге, выступил на пресс-конференции. Дело в том, что сегодня на территории ЛАЭС строится комплекс по разделке и “сухому” хранению отработавшего ядерного топлива в металлобетонных контейнерах. Строительство ведется с 1999 года, но ни население Соснового Бора, ни жители Петербурга никакой информации ни о цели строительства, ни о том, как соблюдаются там правила ядерной и радиационной безопасности, не получали. При этом не были проинформированы также и сопредельные страны: Финляндия, Эстония.


Согласно официальным документам, полученным ЭПЦ “Беллона” с помощью депутата Госдумы РФ Александра Шишлова, особо опасный объект возводится в 90 метрах от Балтийского моря без проведения обязательной государственной экологической экспертизы. У Ленинградской АЭС отсутствует также и лицензия на право строительства комплекса. Впервые в мире на этом комплексе будет осуществляться массовая разделка отработавших тепловыделяющих сборок (ОТВС) реакторов РБМК-1000. Как известно, реактор этого типа взорвался на Чернобыльской АЭС.


“На сегодня не существует безопасной технологии разделки такого отработанного топлива. В его состав входит плутоний-239 с периодом полураспада в 24 тысячи лет. Между тем, на Ленинградской АЭС нет специалистов по разделке таких сборок. Есть веские основания считать, что персонал атомной станции не обладает достаточной технологической культурой для таких ответственных работ”, &#151 заявляет Сергей.


Тепловыделяющие сборки, извлеченные из реакторов, почти 30 лет хранились в приреакторных бассейнах энергоблоков и в станционном хранилище, что отрицательно повлияло на их состояние. Поэтому существует большая вероятность разрушения сборок в процессе разделки. Это приведет к облучению персонала и загрязнению окружающей среды.


Вероятно, Минатом планирует начать на сосновоборском комплексе коммерческую разделку ОЯТ реакторов РБМК с зарубежных и российских АЭС. В этом случае отработанное топливо будет завозиться в Сосновый Бор через пятимиллионный Санкт-Петербург. Это увеличит риск аварий и радиационного загрязнения окружающей среды. Подобный “опыт” у Минатома уже есть. После катастрофы на ЧАЭС более 300 ОТВС из Чернобыльской зоны втайне от общественности были завезены транзитом через Санкт-Петербург на действующее станционное хранилище Ленинградской АЭС. Радиационное загрязнение вагонов, перевозящих ОЯТ, превышало допустимые нормы в десятки тысяч раз.


Строительство комплекса идет полным ходом. При этом незаконно расходуются значительные государственные средства. Возведение особо опасного объекта в Сосновом Бору с грубым нарушением российского законодательства показывает, что Минатом, несмотря на все свои заверения, по-прежнему остается системой, закрытой от общества завесой секретности и игнорирующей общественные интересы.

ec5e0e7e92115825b894a8b65576b9d7.jpeg


Нужны ли нам сигнальщики?

Нужны ли сигнальщики в России? Интересно мнение, которым поделился со мной журналист норвежской организации “Беллона” Томас Нильсен. Он считает, что в принципе без них можно обойтись. Как обходятся без них в Норвегии. Дело в том, что в Норвегии очень сильны общественные организации. Работнику предприятия, которое, скажем, сливает разную химию в море, вовсе не нужно делать сложный моральный выбор и становиться сигнальщиком, подвергаться репрессиям со стороны начальства и привлекать журналистов к судебным тяжбам. Ему достаточно просто позвонить &#151 в ту же “Беллону”, например, и сообщить, пусть даже и анонимно, об экологическом преступлении. Этим его роль вполне может быть исчерпана. Общественная обеспокоенность и обкатанные механизмы надзора за предприятием быстро остановят загрязнителя.


К сожалению, нам в России пока можно только мечтать о таком развитии событий. Общественные организации не слишком сильны, а о прозрачности деятельности предприятий и вообще говорить не приходится. Поэтому для нас сигнальщики &#151 единственная надежда. И их сложные судьбы &#151 цена за наше спокойствие.

Bellona

info@bellona.no